Дядя Паша был уже старым дедом, но вся деревня продолжала его звать дядей Пашей, только внуки звали дедой, но без уточнения имени. Жену свою — тётю Машу, он уже лет пять как схоронил и ходил по деревне с тросточкой один. Однажды поздней осенью, когда снег уже выпал пару раз и растаял, и грозил выпасть снова, чтобы остаться лежать до самой весны, дядя Паша решил помирать. Был в его избе закоулок за печкой, стоял там разложенный старый диван, дядя Паша лёг на него, чтобы уже не вставать. Пришёл к нему в тот день сын, увидел, что печка не топлена, что отец лежит и вставать не хочет и решил пожить эту зиму с ним, чтобы он не помирал в одиночестве. Затопил сын печь, стало за печкой тепло. Дядя Паша высунул голову из под ватного одеяла и начал смотреть на белёный потолок, на паутинку, которая висела прямо над его головой и раскачивалась. Сын спросил дядю Пашу, надо ли врача? Но в ответ услышал что-то негромкое, хриплое и матершинное. Картошка была уже давно выкопана, ссыпана в подполье, перелётные птицы улетели на юг. Сын собрал своих подрастающих детей и пришёл в отцовский дом, там они всё прибрали, помыли, на огороде навели порядок. Под вечер дядя Паша встал, увидел на столе хлеб, попросил воды, сын предложил супу поесть — жена его наварила щей со свежей капустой, он и сметаны принёс. Но дядя Паша снова что-то матершинное проворчал, покусал хлеба, попил водички и вернулся на своё место. Сын со своими детьми поужинал щами, потом отправил детей к маме домой, а сам остался в доме отца. На утро выпал снег, ярко светило солнце, в обед снег немного подтаял, но к вечеру всё покрылось ледяною коркой, снег уже выпал чтобы остаться. Дядя Паша снова встал под вечер, покусал хлеб, отказался от вчерашних щей, вышел во двор, посмотрел на закат, пошевелил губами, будто что-то тихо говоря, потом вернулся в избу и лёг на свой диван, за натопленной печкой. «Тебе там не жарко?» — спросил его сын, но ничего в ответ на свой вопрос не услышал. Потом была суббота, сын истопил баню, дядя Паша жаркой бани не любил, сын знал это, поэтому много дров не истратил. Дядя Паша в баню сходил, снова выпил водички, но есть не стал, пошёл ночевать к себе за печку натощак. Уже за полночь заурчало у него в животе, он встал, споткнулся обо что-то на полу, загремел, нащупал кусок хлеба и стал его жевать в темноте. Сын от грохота проснулся, включил свет, увидел трапезу, спросил надо ли чего-нибудь ещё, но дяде Паше ничего не надо было.
Через месяц из города приехала дядипашина дочь, наругала брата за то что порядок в доме у отца был не слишком чистый, наругала его за то что голодом отца морит, стала говорить дяде Паше чтобы он к ней на зиму в город переехал. Но дядя Паша не хотел никуда перебираться, он только матерился в ответ на уговоры дочери, да бросался в неё своею тросточкой. Дочь вызвала фельдшера тётю Тому, та пришла, померила деду давление, но потом тоже была обругана и не сильно, но получила от него тросточкой в бок. Целую неделю дочь воевала с отцом, всё хотела его накормить чем-нибудь кроме хлеба и воды, приносила молоко, но дед не сдавался, а в субботу, после бани попросил сына, чтобы дочь его уехала к себе обратно в город. Брат с сестрой поговорили и сын продолжил зимовать с отцом один. Наступила зима, начались морозы, дядя Паша всё также лежал, вставал пару раз в день, ходил на улицу до туалета, грыз хлеб, ворчал и снова возвращался к себе за печку, под ватное одеяло. Потом он и ворчать перестал, делал всё молча, сил у него становилось меньше, он уже и не кряхтел почти, а только неровно тяжело дышал когда ходил и часто останавливался. Если раньше взгляд его был сердитый, когда он смотрел на своего сына, он будто злился на него за что-то, то теперь взгляд потускнел и стал безразличным. Иногда по ночам дядя Паша говорил, звал жену свою — тётю Машу, отчитывал её за что-то. Сын просыпался, слушал это и тихо вздыхал, ему было тяжело и грустно. Сын заказал отцу гроб в деревенской столярке, столяр Василий сделал всё чин по чину — ровно выстругал все доски, аккуратно их подогнал и сколотил. Сестра привезла из города бархатной ткани чёрного цвета, Василий оббил тканью гроб внутри. Трещали морозы. Снег завалил дома в деревне чуть ли не под самые крыши. За окнами дядипашиного дома росла дичка, на неё прилетали снегири, однажды дядя Паша увидел их, взгляд его на мгновенье прояснился, но потом он с хрипом вздохнул, отвернулся от окна, глаза его уставились в белёный бок печки и снова потускнели. Сын жил на два дома, чистил снег, топил печи, кормил скотину, дети ему, конечно помогали, но всё равно забот было столько что только по ночам ему становилось тоскливо, но и это чувство грубело со временем и становилось привычным. Гроб поставили в углярку, сначала сын хотел его разместить на веранде, но потом передумал, он не хотел чтобы отец видел свой гроб. Дни шли за днями, постепенно становясь длинней, в начале февраля начались страшные вьюги, дядя Паша теперь и из дому выходил не каждый день, бывало что и не вставал ни разу чтобы хлеба покусать. Сын ночевал в доме отца, смотрел тихонько телевизор долгими вечерами, сидя в соседней с кухней комнате, потом вставал, шёл к печке, шурудил уголь и курил, смотря на огонь.
Однажды по телевизору шёл концерт, февраль близился к концу, солнце становилось всё горячее, а небо всё синее и выше. Сын сидел перед телевизором и вдруг услышал, как дядя Паша ругается на свои валенки, которые не хотели налазить на ноги. Сын сидел и думал: надо ли помочь? Думал, и решил, что пусть ещё поворчит — давно уже не ворчал. И тут отец его позвал, он позвал его по имени, хотел узнать, где калоши, потому что скоро уже слякоть, их пора уже надеть на валенки. Сын испытал что-то давно уже забытое и ответил, что сегодня всё сделает, а потом встал и пошёл помогать. Но дяде Паше не нужна была помощь с валенками, он был решительно настроен с ними справиться сам, он отогнал сына, ударив его своей тросточкой, и продолжил кряхтеть. Когда валенки, наконец, оказались на ногах, отец и сын вышли во двор, дорожки были ровно вычищены, кучи снега высились над дорожками, на дичке сидели три синицы и два снегиря, под дичкой два свиристеля терзали опавшие с дерева маленькие яблочки. По небу ветер гнал огромные белые облака. В воздухе пахло скорой весной. Дядя Паша встал посреди двора и стал наблюдать за птицами, потом поднял глаза на светящееся синее небо, проводил взглядом убегающее в сторону соседней деревни облако и стоял так, задравши голову, ещё несколько минут. Сын подал отцу тросточку, и он поковылял с ней к лавке у ворот, чтобы посидеть на солнышке да понюхать приближающуюся весну. Тут над соседским забором возникла соседкина голова – бабка Устинья, вредная старуха, осмотрела дядипашин двор, увидела своего соседа и заговорила скрипящим голосом: «О, сосед! Ты, чёль? Живой, чёль? Я то, уж грешным делом, подумала, что похороны твои проворонила, ан нет – гуляешь, смотрю! Я то уж думала — что вот не позвали же, блинов мне пожалели! Ан нет, живёхонький что ли!» Дядя Паша остановился, пронзил Устинью взглядом, и хрипло ответил: «Заткнись, жопа! Я тебя ещё переживу! Ишь чего, распизделась, старая!». Соседка запричитала и скрылась за своим забором. В этот день отец и сын обедали вместе, потом пили чай с конфетами. Сын, уже смирившийся со скорой смертью отца, теперь осторожно привыкал к новой мысли и думал, как оно всё будет, что надо куда-нибудь, поди, пристроить гроб, или спрятать его подальше.
На следующий день дядя Паша встал ни свет ни заря, пошёл сам до магазина и купил там пряников. А потом стал требовать к себе внуков. Внуки после школы прибежали к деду и тот начал их строить, что непорядок, что скоро совсем уже весна, что скворцы прилетят, а во дворе скворечника нету, надо делать скворечник, пора уже. Дед вопрошал – умеют ли внуки доски пилить, стругать, и колотить. Внуки привыкли за последние месяцы думать, что дед у них уже не жилец, им никто напрямую не говорил этого, но они слушали всё, что говорилось в доме. Внуки тяготились новой заботой, они ещё не думали о скворцах, но деда ослушаться не могли. В тот же день закипела работа: взяли чурочку, раскололи, выдолбили у неё топором середину, вырубили круглое окошечко, стянули проволокой две половины, выпилили и обстругали крышку и дно, и приколотили их к круглому скворечнику. И всё то дяде Паше было не так – и топор дети как-то неправильно держали, и смысл работы рубанка постичь были не в состоянии, шпынял их дядя Паша весь оставшийся день. К вечеру скворечник они таки изготовили. Теперь нужна была большая жердь, когда вечером дядя Паша с сыном и внуками пили чай и ели пряники, было решено завтра отправиться за ней в лес. На третий день появились в сугробах проталины, снег стал липкий, с крыш закапала вода, был выходной, вся семья, хорошо позавтракав, отправилась в лес с топором искать подходящую жердь. Дети бежали впереди и бросались в друг друга снежками, следом шёл их отец, и замыкал всю процессию дядя Паша с тросточкой в руках, он пыхтел, ругался, ноги его проваливались в рыхлый снег. Когда дошли до опушки, дед сел на пенёк, с ним остался младший внук, а старший пошёл с отцом в чащу искать какую-нибудь тонкую ровную высокую сосёнку. Дед спрашивал у младшего внука — чего у него там делается с учёбой, чего в школе нового узнал, какие оценки. Внук отвечал уклончиво, мол, нормально у него всё, стихотворение Пушкина учили, и Лермонтова тоже, про тучки небесные. Дед улыбался доброй улыбкой и говорил «бляха муха». Когда сын и старший внук вышли из лесу со здоровенной, уже обтёсанной жердью, дед сидел и молчал, смотря на окошко белёсого неба над головой среди крон больших сосен, младший внук сидел и молчал, смотря прямо перед собой и подпёрши подбородок кулачками — ему было скучно. Потом сын разжёг костёр и они все вместе стали жарить на палочках кусочки солёного сала, а потом стали есть его с белым хлебом. Вернулись домой они ещё засветло и на завтра, на воскресенье, назначили установку скворечника. Вечером все сходили в баню.
На четвёртый день погода была пасмурной, но тёплой. Всё небо затянуло серыми облаками, как будто собирался пойти мелкий дождик или снег. С крыш монотонно капала вода. Дядя Паша снова проснулся раньше всех, ходил по двору, ворчал, матерился, смотрел на свиристелей и снегирей, прошёлся по деревне. Только после обеда пришли, наконец, внуки чтобы устанавливать скворечник. Проволокой они примотали скворечник к жерди, потом подняли её и стали приделывать к столбу забора. Дядя Паша стоял посреди двора, задравши голову, и руководил своими внуками, говорил – «левее, правее, ёб твою мать», внуки слушали, но не понимали, чего от них хотят. Сын отстранился от всего этого, он носил воду и дрова, только посматривая, как идёт процесс. Вдруг над забором снова появилась голова бабки Устиньи, она опять запричитала: «Чего это вы там делаете? Чего вы там шумите? А, вон оно чё, скворечник ставить удумали чёль?». «Ох тыж, чего там пиздишь, под руку то?!» — ответил ей дядя Паша, потом снова задрал голову вверх. Внуки всё ещё раскачивали жердь, пытаясь установить её ровно, и тут скворечник не выдержал колебаний и сорвался вниз. И последнее что увидел дядя Паша в своей жизни, когда он снова поднял голову, как летит скворечник прямо ему в темечко. Он и ахнуть не успел — упал спиной на липкий серый снег. Внуки не поняли сначала, чего произошло, стояли у жерди как вкопанные, а бабка Устинья завыла из-за забора, на вой выбежал с веранды сын, и подбежал к отцу, взял его на руки, занёс в дом. Старший внук сбегал за фельдшером тётей Томой, но той оставалось лишь констатировать дядипашину смерть. В тот же день из райцентра на вечернем автобусе приехала дочь, на следующий день они сходили в сельсовет и получили свидетельство о смерти, начались приготовления к похоронам, сын снова ходил с топором в лес, теперь за еловыми ветками. Столяр Василий сделал крест. Из соседней деревни приехала двоюродная сестра дяди Паши – баба Зина, она договорилась со священником, чтобы отпел. Внуки наблюдали за всем этим, и им было это всё очень странно, так случилось, что похороны бабушки они пропустили – дело было летом, и они были тогда в лагере на море, и похороны деда была их первая встреча со смертью. А меж тем всё приезжали и приезжали родственники, как будто собирался какой-то большой праздник. Гостей размещали в двух домах – сына и дяди Паши.
Во вторник, в последний день зимы, были похороны и поминки. В этот день снова пришли морозы, ветер завывал и заметал деревенские улицы мелким серым снегом, и всё вокруг было тусклое и серое. Дети постояли у гроба, послушали священника, на кладбище их не взяли, они остались одни в доме деда. Им было жутко в пустом доме, с занавешенными зеркалами, они сидели рядышком и молчали. На поминках ели кутью и блины, пили кисель, взрослые, не чокаясь, пили водку. Бабку Устинью всё таки позвали на поминки, не пожалели ей ни блинов ни киселя. Выпив пару рюмочек, она разговорилась, мол, был дядя Паша в молодости тот ещё ходок, а она ох и красавица была, да не далась ему, потому то, он и точил зуб на неё, хоть по-соседски, бывало, выручал, особенно когда она вдовая стала. Баба Шура, жившая напротив и немного наискосок – у переулка, слушала Устинью и ухмылялась, вспомнив, как однажды вытаскивала своего мужа-покойничка из её постели. Поленом тогда она обоих хорошо так отходила. На следующий день сын вместе со столяром Василием сходили на кладбище и приколотили скворечник на сосну над дядипашиной могилой. На обратном пути столяр грустно и по-доброму усмехнулся, сказал, что с этим скворечником, конечно, тот ещё анекдот получился. Сын согласился с ним и дальше они шли от кладбища молча.
Потом была весна, морозы ещё постояли в первую неделю марта, но в десятых числах солнце снова стало горячим. По улицам деревни побежали ручьи, дядипашины внуки мерили лужи в резиновых сапогах, пускали щепки и яркие крышки от газировки по воде и наблюдали, как они плывут за огороды в сторону речки. Весна была дружной, снега таяли быстро, дети помогали отцу рыть канавки, чтобы отвести воду от дома, чтобы подполье с картошкой не затопило. Уже к апрелю сугробов почти не осталось, только в тени за сараем лежала серая куча спрессованного колючего снега. В апреле земля просохла, заморозки ещё иногда случались, но новый снег больше не выпадал. К концу месяца дети бегали уже без курток, а мама их за это ругала, говорила, что тепло это коварное, что так и заболеть недолго. В начале мая, на родительский день, вся семья дяди Паши пришла к нему на могилку. Сын со своей женой молча стояли и смотрели на кресты. На одном кресте таблички ещё не было, на другом – было имя, и годы жизни тёти Маши. Дети смотрели по сторонам — на облака, на весёлую майскую зелень, и тут младший увидел, что на ветке у скворечника сидит один скворец, потом откуда-то прилетела скворчиха и юркнула внутрь. Ребёнок закричал: «Папа! Смотри! Скворцы прилетели!». Отец поднял голову и улыбнулся, глаза его намокли, он вытер их рукой и продолжил так стоять, смотря на скворечник, на зелёные ветки кладбищенской сосны и на высокое синее майское небо с большими белыми облаками.
