Болгария. Часть первая

Утренний свет проник в квартиру с ловкостью профессионального домушника. Он прополз сквозь незашторенную форточку, перешагнул через разбросанные по полу носки и принялся сноровисто рыться в тумбочке. Когда самый наглый из лучей, окончательно уверившись в свой безнаказанности, прыгнул прямо на голову Петрову, тот проснулся.

— Душно… — пробормотал Петров, потянулся за стаканом воды и опрокинул его на подушку. Чертыхаясь пересохшими губами, он сел на кровати. Сил, чтобы продолжать, не было, и Петров, заприметив пульт, включил телевизор – а затем, перевернул подушку сухой стороной, рухнул в неё лицом.

— … а теперь, Аллочка, мы поговорим о мифах, связанных с Болгарией!

— О мифах, Сашенька?

— О мифах, Аллочка! Например, широко известно, что жители Болгарии кивают, когда говорят «нет», и мотают головой, когда говорят «да».

— Да нееет!

— Извини, Аллочка, ты сейчас кивнула или…?

— Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха!

— А мы напоминаем нашим телезрителям, что в городе по-прежнему действует режим карантина. Не покидайте ваши дома без медицинских масок, иначе встреча со случайным прохожим может закончиться в стационаре. И не забудьте оформить пропуск на сайте любимыегосуслугиточкабг, а также распечатать и заламинировать! Нахождение на улице без пропуска…

— Слишком душно, — проворчал Петров и выключил телевизор.

Он встал, добрел до кухни, залпом осушил два стакана воды и, не найдя в холодильнике пива, собрался в магазин.

Напротив мусорки его поджидал человек в камуфляже и респираторе военного образца с красной повязкой на рукаве.

— Я – дружинник, — объяснил он. – Предъявите ваш пропуск.

Петров пошарил по карманам и вытащил потертую картонку с кью-ар кодом. Дружинник внимательно изучил её, потом перевел взгляд обратно на Петрова.

— Снимите маску. Я должен удостовериться, что это действительно вы.

— Ээ, я не хочу в стационар! – запротестовал Петров.

— У нас тут буйные! – крикнул дружинник куда-то через плечо, потом без предупреждения врезал Петрову по лицу, повалив его на асфальт, и еще несколько раз суетливо ударил ногами.

Петров очнулся в больничном покое. Жутко болели нос и правая скула, но пощупать их не получалось: всё лицо было в бинтах. Закряхтев, он неуклюже приподнялся на кушетке. Прибежавшая на шум медсестра аккуратно уложила его обратно.

— Жить будете, но пока сильно не торопитесь. Что с вами случилось, помните?

Петров замотал головой.

— Ну, и хорошо, — ласково сказала медсестра. – Выпейте витаминки, а потом отдыхайте, утром к вам зайдет врач.

Петров забросил в себя горсть голубых таблеток, запил водой из стакана и мгновенно уснул крепким болезненным сном.

_

Петров проснулся от духоты и оживленных возгласов за стеной. Он был один в палате; еще две койки пустовали, хотя под левой лежал забытый тапок. Окно оказалось наглухо вмонтированным в стену, поэтому изнемогающий от жары Петров накинул халат и поплелся в коридор. Там его чуть не сбила бригада взволнованных врачей с каталкой, а потом еще одна.

От бешеного трафика он укрылся в пустующей курилке. Когда Петров начал неловко распутывать бинты, внутрь ворвался взмыленный санитар. Он рухнул на соседнее кресло и блаженно выдохнул. Петров тут же отдернул руки от лица, устыдившись своего самоуправства.

Пару минут они сидели молча.

— Безумный денек, а? – наконец, обернулся санитар к Петрову. Над маской пылали жгучие, антрацитово черные глаза посреди полоски смуглой кожи. – Ты тоже из этих?

Петров издал неопределенный звук, приглушенный бинтами.

— В Центральном рванул газ, — объяснил санитар. – Рухнули три барака, человек двести под завалами. Сейчас их оттуда выковыривают и сразу к нам. Жуть.

Петров снова хмыкнул, напрочь завороженный глазами собеседника.

— Ты что, цыган ни разу не видел? – санитара это, кажется, рассмешило. – Да ладно?! Все же знают, что восемьдесят пять процентов населения Болгарии – это цыгане! Расслабься, я тебя резать не буду. Притомился. Еще даже обеда нет, а я уже, сука, с ног валюсь.

— Могу помочь, — предложил Петров.

— А давай, — легко согласился санитар. – Пошли в ординаторскую, соберем тебя на фронт.

До вечера, почти без перекуров, Петров метался между каретами скорой помощи и реанимацией. Людей привозили одного за другим – всех под капельницами и с ингаляторами. Бинты Петров содрал где-то в процессе, но времени как следует разглядеть себя в зеркале не было. Под конец он уже почти не соображал от усталости  и просто курсировал из одной точки в другую с каталками, голодный и напрочь взмокший под балахоном.

Когда поток иссяк, Петров из последних сил добрался до ординаторской и осел в уголке беспомощной человекообразной кучей. Там его спустя полчаса и нашел черноглазый санитар.

— Пошли, выпьем, — ласково сказал он. – Отбой.

Они накинули куртки и двинули в ближайший ларек, после девяти вечера оборачивавшийся кабаком благодаря крану разливного пива, тройке пластиковых столиков снаружи и продавщице с манерами вдовствующей пумы.

Примостившись за одним из столиков, они заказали по два стакана, а потом, наконец, с облегчением стянули маски и пригубили невкусное пиво цвета усталой осенней пчелы.

— Держи, — санитар высыпал Петрову в ладонь горсть голубоватых таблеток. – Это иммуники.  Надо бахнуть после рабочего дня, вдруг заразу подхватили.

Петров согласно кивнул и до поры сунул таблетки в карман. Второй глоток оказался еще слаще. Он зажмурился от наслаждения – а потом резко распахнул глаза, потому что почувствовал, как колено санитара прижалось к его колену.

Санитар сидел напротив, и на лицо его падала густая тень – но Петрову казалось, что он все равно может разглядеть нестерпимо черные глаза своего визави. Впервые в жизни ему стало интересно, способен ли свет при определенных условиях вырваться из черной дыры.

— Пошли ко мне? – негромко предложил санитар. – У меня и водка есть.

В принципе, подумал Петров, почему бы и нет. Он попытался понять, какие чувства у него вызывает чужое колено, но не нашел внутри ничего, кроме озадаченной пустоты, поэтому решил, как обычно, плыть по течению. Они чокнулись, осушили бокалы и принялись за следующую пару, когда у столика появилась кошка.

Кошка мяукнула и двинулась было к Петрову, но отшатнулась. Шипя, она прижалась к ноге санитара. Тот рассмеялся:

— Ну, иди сюда, лапуля… — санитар наклонился к кошке, но та отпрыгнула. Хихикнув, тот шагнул к ней и вновь попытался схватить, однако кошка опять увернулась.

— Ща разберемся, — виновато пообещал санитар Петрову и бросился в погоню. Они оба исчезли в кустах.

Петров подождал несколько минут. Он допил свое пиво, потом, подумав, допил чужое и только после этого забеспокоился.

— Э! – Петров внезапно понял, что не знает даже имени санитара. – Эй…ты! Ты где?

Никто не отозвался, и слегка захмелевший, но все равно жутко уставший Петров с досадой отправился на поиски.

За кустами обнаружился пустырь, бурно поросший бурьяном и арматурой. Несколько раз больно ушибив ногу, он намертво застрял в каких-то колючках – и, пока выбирался, понял, что заблудился и не сможет вернуться даже к киоску с пивной пумой.

— Вашу же мать! — зло прошипел он, повышая голос с каждым слогом, так что последний превратился в истерический вопль. Отзываясь на него, в ближайших кустах зарычали.

Петров, расцарапанный и перепачканный в грязи по уши, бежал, не разбирая дороги, а за спиной его слышался злобный лай. Внезапно со всего размаху он влетел в рабицу – и, мигом сориентировавшись, пополз по ней вверх, словно заправский диверсант. Скопление зубов, когтей и облезлой шерсти ударилось о сетку с обратной стороны, бессильно отскочив обратно. Впрочем, Петров не желал искушать судьбу и рысцой побежал к помятому фургончику, притаившемуся за ограждением. Он забарабанил в дверь.

— Кто там? Стрелять буду! – раздался грубый, хрипловатый крик.

— Впусти! – умоляюще попросил Петров. – Очень надо, впусти! Там… за мной…

Спустя пару бесконечно долгих секунд дверь открылась, и Петров ввалился внутрь. Жуткий лай, раздиравший его уши, отдалился – как минимум, на одну хлипкую алюминиевую переборку.

Петров лежал, прижавшись к полу, и переводил дыхание. Никогда в жизни он не бегал так быстро и не падал в такое количество оврагов.

— Экий ты… черный, — с удивлением воскликнул его спаситель.

— Цыганин, — огрызнулся Петров. — Нас восемьдесят пять процентов.

— Ну, главное, чтобы не пидор, — рассудительно сказал человек. – Подымайся давай. Самогонки налить?

Проклиная всё, Петров встал. В фургончике было темно, единственная лампа тускло освещала стол у кровати и кусок табурета. Пока он размышлял, хозяин успел разлить по двум грязным стаканам мутную полупрозрачную жидкость. Теперь один из них он протягивал Петрову.

— За медицину? – предложил он.

Тот, не сопротивляясь, опрокинул стакан. По внутренностям разлилась обжигающая самогонка, теплая и противная.

— Холодильника не имеем, — показалось, что хозяин в темноте извиняюще развел руками. — Ну, цыганин. И кто за тобой гнался? Эти, скынхеды?

— Собаки какие-то, — простодушно ответил Петров. Он позволил усадить себя на табурет и вскоре опять держал в руках полный стакан.

— Не боись, сюда этим сволочам ходу нет, — успокоил его невидимый владелец вагончика. – Перекантуешься до утра, а я на полу посплю. Не расшибся-то, пока бежал?

Петров оглядел свои израненные руки, потом, вспомнив про слова санитара, отыскал в кармане таблетки. От пригоршни осталось только несколько штук – остальные растерялись во время погони. Всё лучше, подумал Петров и залпом выпил их, сопроводив самогонкой. Хозяин одобрительно заворчал.

Петров пил, пока его не срубило.

_

Он проснулся от болезненного тычка под ребра. Недовольно заворчав, Петров открыл глаза – и увидел нависающее над ним лицо, настолько густо заросшее бородой, что толком нельзя было разобрать ни одну черточку. Человек мгновенно отпрянул.

— Очухался? – спросил он. – Давай завтракать.

Петров нечеловеческим рывком поднялся и сел на кровати, сбросив с лица заботливо положенное кем-то полотенце. Его мутило. Болела голова, во рту завывал самум, картинка кренилась и расплывалась. Правая щека горела. Когда Петров огляделся, ему показалось, что он попал внутрь книжки про гражданскую войну – изрядно захламленное помещение было украшено имперскими флагами, иконами с фразами «Верою спасется Россия» и «Храни Царя!», фотографиями бородатых мужиков в лампасах. Над единственным узеньким оконцем висела шашка, а над столиком – древняя клочковатая папаха.

Бородатый хозяин жестом указал на табурет. Прижав к лицу полотенце, Петров повиновался. Они уныло вычерпали по полмиски тушеночной гречки со шкварками, после чего хозяин откинулся назад и изучающе уставился на Петрова. Тот почувствовал себя неуютно и еще сильнее нырнул в полотенце.

— Обычно я не задаю вопросов тем, кто входит в эту дверь, — сказал, наконец, хозяин звучным басом. – Не дело это для хорошего человека и доброго казака. Но ты меня заинтриговал.

Петров удивленно моргнул.

Бородач молчал, и на душе становилось паршиво. В углу плел паутину паук-крестовик, из самовара капало. «Не хватает только ходиков», — подумал Петров. Но в ту самую секунду, когда он собирался сказать: «Спасибо за хлеб-соль, пойду я…», хозяин крякнул, да так оглушительно, что Петров подскочил.

— Пойдешь со мной, — решительно сказал бородач. – Проверю тебя в правом деле. Вдруг ты действительно…

Он не закончил, но многозначительно подмигнул.

— Действительно кто? — промямлил Петров, продолжая промакивать вновь закровившую царапину на щеке.

— Кто-то, — важно сказал хозяин. – А меня Дмитрычем зовут. Будем знакомы.

Он достал из древнего окованного жестью сундука кирзовые сапоги и два комплекта формы – это был серый камуфляж вроде того, что носят грибники, рыбаки и любители заброшек. Сапоги, огромные и безразмерные, пришлись Петрову впору, что по какой-то причине показалось ему странным. Следом бородач выдал перчатки, старенький респиратор и красную тряпицу.

— Повяжешь на рукав, — объяснил он. – Чтобы все видели, что ты – дружинник. И вот еще.

Он залез на антресоль и достал оттуда увесистый берестяной туес, полный голубоватых таблеток, с надписью «Антибиотики» и какими-то мелкими приписками ниже.

– Ежели голова заболит, а она обязательно заболит, ты сразу горсть глотай, — строго наказал он. – Там снаружи сплошная зараза летает, надобно ее пришибить вовремя. Понял?

Петров кивнул и набил антибиотиками карман.

Они вышли в дозор – ловить, как объяснил Дмитрыч, нарушителей карантина. Такими считались люди с открытыми лицами – без масок или хотя бы шарфов, а также те, кто не мог предъявить цифровой пропуск – некую бумажку с узорами.

— Ты на эти узоры как бы поглядывай, но не гляди, — учил его Дмитрыч. – Требуй, чтобы человек морду предъявил, и ежели морда честная, то все в порядке, а если нечестная – то пакуй его сразу, и ментам будем сдавать. Что, как понять, что честная? Ежели ты казак по природе, то сердце тебе само подскажет.

«Паковать» в переводе с казачьего означало утихомиривать нарушителя, чтобы тот не мог сбежать до прибытия полиции – руками, ногами и, в крайнем случае, нагайкой. Для примера Дмитрыч на глазах Петрова упаковал какого-то криво стриженного пацана в узких джинсах, который до последнего тянул к небу картонную карточку-пропуск. Потом вытащил рацию, и через десять минут к ним подкатил полицейский фургон. Менты в касках, не говоря ни слова, затащили пацана внутрь и тут же уехали.

— Даже спасибо никогда не скажут, — проворчал Дмитрыч.

— У него же и маска была, да? – отметил Петров слегка озадаченно.

— Пидорам она не помогает, — объяснил Дмитрыч. – Нехай заразу разносит, его закроют щас, и всем лучше будем.

Они двигались по дворам и улицам странным маршрутом. Его Дмитрыч выстраивал, ориентируясь на закорючки в своем блокноте, который бережно хранил в кармане кителя и наотрез отказывался показывать.

— Дмитрыч, а ты и правда казак? – поинтересовался Петров.

Устав от патрулирования, они сидели на детской площадке и глядели в хмурое небо. Тот с достоинством кивнул.

— А как ты узнал?

Дмитрыч призадумался.

— Фотография у меня есть там, в вагончике, и на обороте у ей написано. Мол, привет правнуку от есаула Азовского казачьего войска – того самого, которое болгар от турка освобождало. Прадеда моего так полюбили, что уехать не дали – говорили, оставайся, казак, всё у тебя будет – и жинка, и горилка, и коня какого хошь бери. Это уже в дневнике его, который я в сундуке храню. Ну, он и не уехал, видать. А я ему сегодня до земли кланяюсь. Болгария – прекрасная страна.

— Прекрасная страна,  — подтвердил Петров. Но, ещё подумав, спросил. – А чего же ты тогда, Дмитрыч, в такой глуши в фургончике прячешься?

Он решил, что Дмитрыч не ответит – тот разом нахохлился и посмурнел, но все-таки неохотно сказал:

— Есть причина. Дело в том, что… О, пока балакали, чуть про дело не забыли! Видишь, вон, идет! Шуруй к нему! И построже будь, построже!

Петров, приняв максимально грозный вид, на который был способен, двинулся к худощавому горожанину с авоськой на плече, который торопливо перемещался по двору. Его лицо было закрыто маской, как и полагалось – чуть ли не до самых бровей.

Петров решительно заступил ему дорогу.

— Я – дружинник, — сказал он. – Предъявите ваш пропуск.

Горожанин пошарил по карманам и вытащил потертую картонку. Петров внимательно изучил её: черные точки и линии образовывали загадочный, но ни о чем не говорящий Петрову узор.

— Снимите маску. Я должен удостовериться, что это действительно вы, — повелительно сказал он, памятуя о наказе Дмитрыча. Горожанин напрягся и начал нести какую-то чушь.

— Ээ, я не хочу в стационар! – закричал он противным голосом.

Петров моргнул, собираясь с духом и оценивая кондиции своего визави.

— У нас тут буйные! – на всякий случай крикнул он остававшемуся в засаде Дмитрычу, а потом, зажмурившись, ударил горожанина. Кулак прилетел тому прямо в лоб. Горожанин слабо охнул и осел на асфальт.

Не слишком понимая, что делает, Петров несколько раз пнул его своими кирзовыми сапогами. Последний пинок угодил в висок. Горожанин обмяк и замер.

— Эк ты… перестарался, кажись, — недовольно сказал подоспевший Дмитрыч.  – Тут уже не менты нужны…

Он наклонился к лежачему, чтобы пощупать пульс, и из кармана его вывалилась заветная книжица. Дмитрыч этого не заметил. Ругнувшись, он вытащил рацию.

— Это казак Дмитрыч. Народный патруль. У нас тут.. ээ.. чэпэ. Давайте скорую.

Назвав адрес, Дмитрыч повернулся к Петрову и долго его разглядывал – с сожалением и тоской. Потом резко протянул руку и сорвал с его плеча повязку дружинника.

— Эх, ты… — горестно сказал он. – Думал, выйдет из тебя добрый казак. А ты смертоубийцей оказался. Помру же, а кто дело мое продолжит?..  Все, шуруй отсюда! Ну!..

Видя, что Петров не реагирует, Дмитрыч замахнулся на него.

Скользнув под руку, Петров схватил блокнот с асфальта и бросился наутек. Ноги болели так, словно вчера он навернул как минимум марафон – но, видимо, во всем были виноваты неудобные сапоги.

За ним никто не гнался, но он бежал и бежал, пока не выдохся – тогда, сорвав респиратор, Петров упал на колени и несколько минут жадно вдыхал свежий воздух, пока у него не закружилась голова. Он растянулся на траве, чувствуя, как та, прижатая и расплющенная, суетливо пытается выбраться из-под него. Это было щекочущее, но приятное чувство – до тех пор, пока Петров не вспомнил про предупреждение Дмитрыча – и лихорадочно не начал рыться в карманах в поисках антибиотиков.

Запивать было нечем, и Петров сгрыз таблетки всухомятку – а потом лежал, пока небо не потемнело и не упало прямо на него, точно пыльная папаха.

продолжение следует